Святые сердца

СараДюнан

Италия, 1570 год. Дочь знатного миланского вельможи Изабетта отправлена в женский монастырь. Так решил отец, разлучив девушку с ее возлюбленным Джакопо, простым учителем пения. Но Изабетта не готова смириться с решением отца. Она рвется к Джакопо и потому бежит из монастыря, ставшего тюрьмой для ее любви. Однако беглянку поймали. От настоятельницы Изабетта узнала, что Джакопо уехал в Парму, предав их любовь. Девушка в отчаянии, ей не хочется жить. И тут неожиданно приходит весточка от любимого, который когда-то поклялся никогда не разлучаться с ней…

Сара Дюнан

Святые сердца

Роман

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2020

© Sarah Dunant, 2009

© Depositphotos.com / Fotolit2, обложка, 2020

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2020

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2020

ISBN 978-617-12-7803-5 (epub)

Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства

Электронная версия создана по изданию:

Італія, 1570 рік. Дочку шляхетного міланського вельможі Ізабетту відряджено до жіночого монастиря. Так вирішив батько, розлучивши дівчину з її коханим Джакопо, простим учителем співу. Але Ізабетта не готова змиритися з рішенням батька. Вона рветься до Джакопо і тому тікає з монастиря, що став в’язницею для її кохання. Одначе втікачку спіймали. Від настоятельки Ізабетта дізналася, що Джакопо поїхав до Парми, зрадивши їхнє кохання. Дівчина у відчаї, їй не хочеться жити. Аж тут несподівано приходить звісточка від коханого, який колись присягнувся ніколи не розлучатися з нею…

Дюнан С.

Д96 Святые сердца : роман / Сара Дюнан ; пер. с англ. А. Михайлова. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2020. — 512 с.

ISBN 978-617-12-7619-2

ISBN 978-1-84408-596-5 (англ.)

Италия, 1570 год. Дочь знатного миланского вельможи Изабетта отправлена в женский монастырь. Так решил отец, разлучив девушку с ее возлюбленным Джакопо, простым учителем пения. Но Изабетта не готова смириться с решением отца. Она рвется к Джакопо и потому бежит из монастыря, ставшего тюрьмой для ее любви. Однако беглянку поймали. От настоятельницы Изабетта узнала, что Джакопо уехал в Парму, предав их любовь. Девушка в отчаянии, ей не хочется жить. И тут неожиданно приходит весточка от любимого, который когда-то поклялся никогда не разлучаться с ней…

УДК 821.111

Публикуется при содействии “Aitken Alexander Associates Ltd” и “The Van Lear Agency LLC”

Переведено по изданию: Dunant S. Sacred Hearts : A Novel / Sarah Dunant. — London : Virago Press, 2009. — 480 p.

Перевод с английского Анатолия Михайлова

Дизайнер обложки Петр Вихорь

Историческая справка

Ко второй половине XVI века в католической Европе стоимость приданого невесты резко выросла, причем настолько, что большинство благородных семейств могли позволить себе выдать замуж лишь одну дочь. Остальных молодых женщин отправляли — за куда более умеренную плату — в монастыри. По оценкам историков, в больших городах и полисах Италии до половины благородных дам становились монахинями.

Причем далеко не все — по своей воле…

Эта история случилась в северном итальянском городке Ферраре, в монастыре Санта-Катерина, в 1570 году…

Распорядок ежедневных богослужений в монастыре ордена бенедиктинцев в XVI веке

(Точное время богослужений определяется восходом и закатом солнца)

Хваления На рассвете

Заутреня Первый час дня 06 : 00

Легкий завтрак

Служба третьего Третий час дня 09 : 00

часа Рабочие часы

Служба шестого Шестой час дня Полдень

часа (12 : 00)

Основная трапеза

Служба девятого Девятый час дня 15 : 00

часа Рабочие часы

Вечерня Перед заходом солнца 17 : 00

Легкий ужин

Комплеторий Перед отходом ко сну 19 : 30

Утреня 02 : 00

Часть первая

Монастырь Санта-Катерина, Феррара, 1570

Глава первая

До того как ночную тишину обители прорезает пронзительный крик, ее оживляют присущие только ей звуки.

В келье нижнего этажа комнатная собачонка сестры Исбеты, закутанная в пеленку, словно новорожденный младенец, охотится во сне, довольно порыкивая в наморднике, когда ей чудится, будто она затравила кролика. Сама Исбета тоже охотится: уставившись в серебряный поднос, который исполняет роль зеркала, и воздев правую руку, она прицеливается костяными щипчиками в упрямый белый волосок у себя на подбородке. Вот она совершает резкий рывок, и в коротком вскрике «А-а-а-а!» одновременно слышатся и боль, и удовлетворение.

По другую сторону внутреннего двора две молодые женщины, пухленькие и со щечками мягкими, как у детей, лежат на одном соломенном тюфяке. Они сплелись в объятиях, словно соседние побеги, а лица их находятся так близко друг от друга, что они как будто бы обмениваются дыханием — одна делает вдох, а другая в это же время совершает выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Воздух пахнет чем-то сладким. Дягилем, скорее всего. Или сладкой мятой, как если бы обе съели по сладкому пирожку или отпили из одного кубка вина со специями. Но чем бы они ни угостились, лакомство погрузило обеих в крепкий сон, и теперь в комнате слышится лишь довольное сопение.

Сестра же Бенедикта тем временем едва сдерживается — голова ее буквально разрывается от музыки. Сегодня ночью это хоровые песнопения в честь Крещения Господня, звучащие на разные голоса, которые, словно цветные нити гобелена, переплетаются самым причудливым образом. Иногда они движутся так быстро, что она едва успевает записывать их, и ее черная грифельная доска уже вся испещрена узорами белых пометок. В иные ночи ей и вовсе не приходится спать, а временами голоса становятся такими настойчивыми, что ей кажется, будто она громко поет вместе с ними. Впрочем, на следующий день никто не бранит ее, как и не будит, если ей случится задремать в трапезной. Ее композиции приносят славу и привлекают в монастырь благотворителей, посему на ее чудачества все смотрят сквозь пальцы.

А вот сестра Персеверанца, напротив, пребывает в плену у музыки страданий. Единственная сальная свеча разбрасывает трепещущие тени по стенам ее кельи. Ее хитон настолько тонок, что, прижавшись спиной к каменной стене, она всем телом ощущает пронизывающую зимнюю сырость. Она приподнимает подол над лодыжками и бедрами, после чего с куда большей осторожностью обнажает живот, коротко и болезненно постанывая, когда ткань прилипает к открытым ранам на ее теле. Остановившись, она делает несколько коротких вдохов, чтобы привыкнуть к боли, после чего, встретив сопротивление, тянет сильнее, пока едва поджившая корочка не отрывается и не начинает подниматься вместе с тканью. В свете свечи становится виден кожаный пояс, обернутый у нее вокруг талии, с короткими гвоздями, направленными остриями внутрь, причем некоторые из них впились настолько глубоко, что образовали покрасневшие, опухшие ранки с корочкой засохшей крови, под которой плоть и выделанная кожа срослись воедино. Медленно, но уверенно она нажимает на одну из шляпок. Рука ее непроизвольно отдергивается, с губ срывается короткий вскрик, в котором тем не менее слышится восторг, и она вновь бросает вызов самой себе, возвращая пальцы на прежнее место.

При этом она не сводит глаз со стены напротив, где трепещущий свет выхватывает из темноты резное деревянное распятие; Христос, молодой и энергичный, напрягает все силы, подавшись вперед и пытаясь освободиться от гвоздей, так что на теле его виден каждый мускул, а лицо искажено страданием. Она смотрит на него не отрываясь, и ее собственное тело бьет крупная дрожь, щеки становятся мокрыми от слез, но глаза сверкают. Дерево, железо, кожа, плоть. Мир вокруг нее замкнулся и перестал существовать. Она живет Его страданиями, а Он — ее. Она больше не одинока. Боль превратилась в наслаждение. Она вновь нажимает на шляпку гвоздя, и из груди у нее рвется долгий удовлетворенный рык, какой могло бы издавать животное, возбужденный и возбуждающий.

А в соседней келье пальцы сестры Умилианы на миг замерли, перестав перебирать щебечущие четки. Звуки, которые издает в своем ревностном служении молодая сестра, для нее как бальзам на душу. Она и сама, будучи моложе, искала Господа посредством открытых ран, но теперь, став сестрой-наставницей, она заботится о духовном благополучии других прежде своего собственного, как того требует от нее долг. Наклонив голову, она возобновляет прерванные занятия.

В келье над лазаретом сестра Зуана, хозяйка диспенсария[1], занята своими собственными молитвами. Она склонилась над большим травником Брунфеля, сосредоточенно наморщив лоб. Рядом с нею лежит недавно законченный рисунок цветка герани, листья которой оказались исключительно полезными для остановки крови при порезах и поверхностных ранах, — в выделениях одной из молодых монахинь обнаружились сгустки крови, и теперь она ищет состав, который бы остановил кровотечение, какого она не видит.

Стоны Персеверанцы эхом разносятся по коридору. Прошлым летом, когда от жары раны загноились и те, кто сидел в часовне рядом с монахиней, стали жаловаться на неприятный запах, мать настоятельница отправила ее в лазарет на лечение. Зуана как смогла промыла и перевязала воспалившиеся раны, после чего снабдила девушку мазью для снятия отечности. Больше она сделать не в состоянии. И хотя Персеверанца запросто может в конце концов погубить себя каким-либо глубоким нагноением, в остальном она вполне здорова, так что, судя по тому, что известно Зуане о работе человеческого тела, едва ли это произойдет. Мир полон слухов о мужчинах и женщинах, годами живших с подобными ранами; пусть даже Персеверанца восторженно рассуждает о смерти, совершенно очевидно, что собственные страдания доставляют ей столько радости, что она не готова оборвать их преждевременно.

Сама же Зуана отнюдь не разделяет подобной страсти к умерщвлению плоти. Прежде чем попасть в монастырь, она много лет прожила с отцом, профессором медицины, оставаясь его единственным ребенком. Смысл его существования заключался в том, чтобы изучать силы природы, способные исцелить человеческое тело, и, сколько Зуана себя помнит, она всегда разделяла эту его страсть. Будь такое возможно, из нее бы получился прекрасный доктор или учитель. Но так уж вышло, что ей повезло и после смерти отца его славы и поместья вполне хватило на то, чтобы обеспечить ей келью в монастыре Санта-Катерина, где обретают кров многие благородные жительницы Феррары, дабы под защитой Господа и дальше жить так, как им заблагорассудится.

Тем не менее любой монастырь, сколь бы налаженным ни был его быт, ожидают несомненные потрясения, когда он принимает к себе ту, которая не хочет жить в нем.

Зуана поднимает голову от стола. Всхлипы, доносящиеся из кельи недавно прибывшей послушницы, становятся слишком громкими, чтобы на них и дальше можно было не обращать внимания. То, что начиналось как обычные слезы, перешло в гневные выкрики и стоны. В трудных случаях, будучи хозяйкой лазарета, Зуана обязана дать новенькой сонное зелье, дабы та угомонилась. Она переворачивает песочные часы. Снадобье уже готово и дожидается в диспенсарии. Вопрос заключается лишь в том, стоит ли ей выжидать дальше, и если да, то сколько.

Судя по тому, в какое отчаяние впала новенькая, действовать нужно весьма деликатно. Как только торжественная литургия заканчивается, семья отбывает и тяжелые двери запираются на засов, отгораживая вас от мира, так что некоторое расстройство выглядит вполне естественным, а отдельные особы, самые набожные и искренние в своих чувствах молодые женщины, могут поддаться панике, оставшись в тишине и одиночестве монастырской кельи.

Легче всего успокоить тех, у кого есть родственники внутри. Большинство из них съели зубы на монастырских пряниках и печенье, за долгие годы настолько привыкнув к частым визитам, заботе и повышенному вниманию, что клуатр[2] давно превратился для них во второй дом. Если — как иногда случается — день заканчивается слезами отчаяния, то рядом всегда оказывается какая-нибудь тетушка, сестра или кузина, способная развеселить или утешить.

Что до остальных, тех, кто вынашивал мечты о женихе из плоти и крови или оставил любимого брата и любящую мать, то они оплакивали не только прошлое, но и будущее, неведомое и пугающее. Старшие сестры обращаются с ними мягко и ласково, когда они расстаются с платьями и нижними юбками, дрожа не столько от холода, сколько от растерянности и страха, воздев над собой голые руки в готовности принять хитон. Но никакая забота не в силах затмить потерю свободы, и хотя впоследствии кое-кто может заменить саржу на атлас (на подобные проступки, совершенные во имя моды, всегда закрывали глаза, хотя открыто и не одобряли), в самую первую свою ночь в монастыре девушки с нежной кожей и отсутствием склонности к покаянию запросто могли лишиться рассудка от зуда и почесывания. В слезах они изливали жалость к себе, но пусть уж выплачутся сейчас, чем станут медленно отравлять себя ими впоследствии.

В конце концов буря утихает, монастырь возвращается ко сну. Дежурная сестра будет прогуливаться по коридорам вплоть до утрени, то есть до двух часов ночи, после чего начнет в темноте обход огромного клуатра и галерей, стуча в каждую дверь по очереди, за исключением той, что принадлежит вновь прибывшей. В Санта-Катерине действует правило — не тревожить новенькую в первую ее ночь пребывания в монастыре, чтобы на следующий день она со свежими силами оказалась лучше подготовлена к встрече с новой жизнью.

Сегодня ночью, однако, не спит никто.

На дне песочных часов собирается почти полная горка, а стоны и причитания становятся такими громкими, что отдаются не только в ушах Зуаны, но и в темноте: создается впечатление, будто стая бродячих демонов проникла в келью девушки и теперь наматывает ее внутренности на шомпол. Этак в спальне сейчас начнут в ужасе просыпаться молодые трудницы. Часы между комплеторием и утреней предполагают самый долгий ночной сон, и любая помеха будет означать, что утро монастырь встретит сонным и в дурном расположении духа. В промежутках между полными отчаяния выкриками Зуана слышит чей-то немелодичный надтреснутый голос, доносящийся из лазарета. Ночная лихорадка способна породить у страждущих всевозможные видения, причем не всегда святые, так что помешанным и больным вовсе не обязательно присоединяться к общему хору.

Зуана быстро выходит из своей кельи, даже не давая себе труда прихватить свечу, поскольку ноги ее сами находят дорогу. Она спускается по лестнице на галерею и, как всегда, приостанавливается у входа в большой двор, пораженная его несомненной красотой. С тех пор как она впервые попала сюда шестнадцать лет тому, когда стены вокруг грозили обрушиться и похоронить ее под собой, ей предложили достаточно места для покоя и мечтаний. Днем здесь воздух всегда замирает в неподвижности, так что кажется, будто само время остановилось, а в темноте иногда бывает слышно, как шелестят у вас за спиной крылья ангелов. Но только не сегодня ночью. Сейчас каменный колодец в центре похож на огромный серый корабль в черноте ночи, а звуки девичьего плача напоминают вой ветра в его парусах. Зуана вдруг вспоминает рассказанную ей отцом историю о том, как он плавал в Восточную Индию, чтобы собрать образцы растений, и как однажды они наткнулись на брошенный в бурных водах корабль, единственным живым существом на борту которого оказался забытый всеми попугай, умиравший от голода и о чем-то хрипло и визгливо причитавший. «Только представь себе, родная. Если бы мы смогли понять язык этой птицы, какие тайны он бы нам открыл?» — вопрошал отец.

В отличие от отца, Зуана никогда не видела океана, а единственные известные ей голоса сирен — это возвышенные сопрано насельниц в часовне или женские горестные причитания по ночам. Да еще тявканье назойливых собак, как, например, той, что скулит сейчас в келье сестры Исбеты, — маленького комочка спутанной шерсти и дурных запахов, но с зубами достаточно острыми, чтобы прокусить ночной намордник и присоединиться ко всеобщему веселью. Да, пожалуй, пришло время прибегнуть к сонному снадобью.

Воздух в лазарете насквозь пропах дымом сальной свечи и ароматами розмаринового средства для окуривания, которое она возжигает постоянно, чтобы перебить тяжелый запах болезни. Она проходит мимо молоденькой клирошанки, страдающей от внутреннего кровотечения, которая лежит, свернувшись клубочком и крепко зажмурившись, что явно свидетельствует о том, что она молится, а не спит. Остальные кровати заняты сестрами, настолько же престарелыми, сколь и больными, легкие которых полны стылой зимней сырости, отчего они издают бульканье и хрипы. Большинство из них уже глухо ко всему, кроме голосов ангелов, хотя до сих пор не прочь поспорить о том, чей хор слаще.

— Господи милосердный! Он идет. Спаси нас и помилуй.

Хотя слух сестры Клементии по-прежнему остается достаточно острым для того, чтобы разобрать мягкую поступь кошачьих лап, разум ее уже окутан мраком, чтобы принять их за стук копыт посланника дьявола или первый признак Второго пришествия.

— Ш-ш, тише.

— Слушай крики. Слушай крики! — Старушка садится на смертном одре, размахивая руками так, как будто отбивается от невидимой атаки. — Мертвые воскреснут. А мы все погибнем.

Зуана хватает ее за руки и прижимает их к простыням, ожидая, пока монахиня сквозь пелену бреда осознает ее присутствие. Великое молчание, что длится от комплетория до самого рассвета, дозволяется нарушать лишь занедужившим и помешанным, тогда как всем прочим грозит суровая епитимья за любое неосторожное слово.

— Ш-ш.

С другой стороны двора вновь доносится болезненный вскрик, за которым следует удар и треск расколовшегося дерева. Зуана вновь укладывает старую монахиню на кровать, стараясь устроить ее как можно удобнее. От простыней поднимается запах свежей мочи. Но это может подождать до утра. Сестры, обслуживающие больных, будут вести себя мягче, если хорошенько выспятся ночью.

Вооружившись ночным светильником, она быстро входит в диспенсарий, который находится за последней дверью в дальнем конце лазарета. Прямо перед нею стена горшков, пузырьков и бутылочек приплясывает в такт трепещущему пламени. Все они хорошо знакомы ей; эта комната служит Зуане домом, ставшим для нее роднее кельи. Она берет с комода стеклянный пузырек и после секундного колебания тянется за бутылочкой со второй полки, вынимает из нее пробку и добавляет еще несколько капель сиропа. Если послушница с легкостью ломает мебель и нарушает тишину, то ей явно требуется сильное снотворное.

Вернувшись в главный клуатр, Зуана замечает полоску света, пробивающуюся из-под двери приемной аббатисы. Мать настоятельница Кьяра уже встала, оделась и теперь сидит за своим резным столом орехового дерева, держа голову прямо; ее молитвенник лежит раскрытым под серебряным распятием, а на плечи, вне всякого сомнения, накинута мантия, чтобы уберечься от ночных сквозняков. Она не станет вмешиваться — во всяком случае, до тех пор, пока не поймет, что стараний Зуаны оказалось недостаточно. В таких вопросах они давно достигли полного взаимопонимания.

Зуана быстро скользит по коридору, ненадолго задерживаясь перед дверью сестры Магдалены. Она — самая пожилая сестра в монастыре, пожилая настолько, что в живых не осталось никого, кто помнил бы, сколько ей лет. Старческая немощь уже давным-давно должна была отправить ее в лазарет, но благочестие и сильная воля настолько переплелись в ней, что она не принимает иного утешения, кроме молитвы. Она ни с кем не разговаривает и никогда не выходит из своей кельи. Изо всех душ в монастыре Господь наверняка первой желает заполучить именно ее. Тем не менее Он до сих пор держит ее на почтительном расстоянии. Зуана готова поклясться, что иногда, проходя мимо ее кельи ночью, она даже через дверь слышит, как шевелятся губы затворницы, с каждым словом приближая ее к входу в рай.

Но Господь добр, и милость Его пребудет с нами вовеки. Благодарите Его и благословляйте имя Его. Слова сами, помимо ее воли, возникают в голове Зуаны, когда она беззвучно движется по коридору.

Новенькую разместили в двойной келье в самом углу. Кто-то мог бы сказать, что выбор сделан крайне неудачно. Не прошло еще и месяца с тех пор, как сестра Томмаза распевала здесь последние мадригалы, которые тайком передала ей сестра, выучившая эти строфы при дворе. Но потом в мозгу у нее появилась злокачественная опухоль, после чего с нею случился припадок, от которого она так и не оправилась. К тому времени, как было принято решение о приеме новой послушницы, они едва успели отмыть рвоту со стен. И теперь Зуана спрашивала себя, а достаточно ли тщательно они прибрались за собой. За прошедшие годы она укрепилась в подозрении, что монастырские кельи цепко держатся за свое прошлое, гораздо крепче прочих мест. Во всяком случае, девушка станет отнюдь не первой послушницей, которая почувствует, как окружающие ее стены сочатся экстазом или злобой.

Всхлипы становятся громче, когда Зуана отодвигает наружный засов и распахивает дверь. На миг перед нею возникает видение: ребенок, впавший в бесконечную истерику, беспокойно мечется по кровати, а затем забивается в угол, словно загнанное животное. Но вместо этого свеча выхватывает из темноты фигуру, прижавшуюся к стене; хитон, в который облачена девушка, промок от пота, волосы прилипли ко лбу. Когда Зуана сегодня видела ее через решетку в церкви, девушка показалась ей слишком хрупкой для такого голоса, но во плоти она выглядит куда крепче, и каждый всхлип со стоном вырывается у нее из груди. Но стенания тут же замирают у нее на устах. Кого она видит перед собою? Тюремщика или спасителя? Зуана до сих пор не забыла ужас самых первых дней, проведенных в монастыре; тогда ей казалось, будто все монахини похожи друг на друга как две капли воды. Когда она начала подмечать различия под одинаковой одеждой? Как странно, что она не может вспомнить того, чего, как тогда казалось, ей не забыть никогда.

— Благословенна будь, — негромко говорит она, показывая, что намеревается нарушить Великое молчание. В ушах сестры Зуаны звучит голос аббатисы, разрешающий отпущение грехов. — Хвала Всевышнему. — На исповеди она скажет, что исполняла службу. — Да пребудет с тобою Господь, Серафина. — Она поднимает свечу повыше, чтобы девушка увидела, что в глазах у нее нет злого умысла.

— Аааах! — Сдерживаемый выдох выплескивается новым взрывом ярости. — Я не Серафина. Меня зовут совсем не так.

Слова эти достигают слуха Зуаны вместе с брызгами слюны, попавшей ей на лицо.

— Тебе станет лучше, если ты немного поспишь.

— Ха! Ха… Мне станет лучше, когда я умру.

Сколько же ей лет? Пятнадцать? Или, быть может, шестнадцать? Она еще достаточно молода, чтобы ожидать чего-либо от жизни. И достаточно взрослая, чтобы понимать, что жизнь у нее отбирают. Что рассказала монахиням аббатиса, когда они проголосовали за нее? Что она происходит из благородной миланской семьи, имеющей важные деловые связи в Ферраре и стремящейся продемонстрировать свою лояльность городу, отдав дочь в один из его величайших монастырей: невинное дитя, воспитанное на любви к Господу, с соловьиным голосом. Печально, что никто не потрудился упомянуть, что она умеет еще и выть, как волк-оборотень.

— Быть может, я уже мертва. Похоронена в этой… этой вонючей могиле. — Девушка яростно топает ногой, отчего по полу летит комок конского волоса.

Зуана поднимает свечу выше, отмечая творящийся в келье беспорядок: кровать перевернута, тюфяк и подушка вывернуты наизнанку, повсюду валяется набивка. Хаос выглядит по-своему впечатляюще.

Девушка тыльной стороной ладони некрасиво утирает нос, останавливая льющиеся ручьем слезы и сопли.

— Вы не понимаете. — Теперь в ее голосе звучит неистовая мольба. — Я не должна находиться здесь. Меня поместили сюда против моей воли.

Зуана видела ее стоящей на коленях перед алтарем в лужице бархата, со склоненной головой, пока священник проводил над нею молебствие, добиваясь ее согласия.

— А как же быть с обетами, которые ты дала в часовне? — негромко вопрошает она.

— Это всего лишь слова. Я произнесла всего несколько слов, не более того. Их сказали мои губы, а не сердце.

Вот как. Что ж, теперь она начинает понимать. Фраза знакома ей ничуть не хуже иной литании. Слова сорвались с губ, а не шли от сердца: официальный язык принуждения. В правильном суде, в присутствии исполненного сочувствия судьи, к такой тактике могла бы прибегнуть жена, добиваясь расторжения ненавистного брака, или же послушница перед лицом епископа, умоляя его аннулировать данный ею обет. Но они были не в суде, и ни девушке, ни монастырю не станет лучше, если они всю ночь будут дискутировать по этому поводу.

— В таком случае тебе нужно поговорить с аббатисой. Она мудрая женщина и непременно подскажет, что делать дальше.

— И где же она сейчас?

Зуана улыбнулась:

— Как и все мы, она пытается заснуть.

— Вы полагаете меня глупой? — Голос девушки вновь поднимается на октаву. — Ей нет до меня никакого дела. Я для нее всего лишь очередное подношение. О, я нисколько не сомневаюсь в том, что мой отец щедро заплатил за то, чтобы меня заперли здесь.

Каждое слово, что нарушает Великое молчание, причиняет Господу боль не меньшую, чем монахине, которая произносит его, но в этих стенах находится место для доброты и сострадания; кроме того, сейчас Зуана пребывает на дежурстве.

— Даже самое большое подношение делается с душой, — мягко говорит она. — Ты поймешь это совсем скоро.

— Нет! Ай! — И девушка ударяется головой о стену, достаточно сильно, чтобы обе расслышали глухой удар. — Нет, нет, нет.

Но теперь слезы несут в себе не только гнев или боль, но и отчаяние, как если бы в глубине души она понимала, что битва уже наполовину проиграна и ей остается лишь оплакать поражение. Кое-кто из сестер в Санта-Катерине, женщины сильной веры и сострадания, верят, что именно в этот миг Господь впервые по-настоящему нисходит в сердце молодой женщины и Его великая любовь насаждает семена надежды и покорности в отчаявшейся душе. Впрочем, самой Зуане на это потребовалось куда больше времени и за долгие годы она осознала, что единственным подлинным утешением является то, которое вы способны ощутить сами. И хотя здесь нечем гордиться, в такие моменты невозможно притворяться, будто вы думаете иначе.

— Послушай меня, — негромко говорит она, подходя ближе. — Я не могу открыть для тебя ворота. Зато я могу, если ты позволишь мне, облегчить для тебя нынешнюю ночь. И это хоть немного поможет тебе завтра, обещаю тебе.

Девушка слушает ее, Зуана уверена в этом. Тело ее начинает бить дрожь, а глаза мечутся из стороны в сторону. Что творится у нее в голове? О чем она думает? О побеге? Келья не запирается, и некому помешать ей бежать отсюда. При желании она с легкостью может оттолкнуть ее в сторону, пересечь клуатр, пробежать по коридору в сторону сторожки — и обнаружить, добравшись туда, что ночные ключи от главной двери хранит у себя не сторож, а сама мать настоятельница. Или же выбежать в сад, пересечь его и упереться в наружную стену — вот только она такая гладкая и высокая, что взобраться на нее не легче, чем вскарабкаться на глыбу льда. Разумеется, все это прекрасно известно тем, кто живет в этих стенах. Хотя кое-кто начинает испытывать настоящий ужас только тогда, когда представляет себе, как оказывается в мире за их пределами.

— Нет. Нет… — Но это уже больше похоже на стон, чем на выражение протеста. Девушка закрывает лицо руками и медленно сползает вниз по стене, царапая спиной камень, пока не сжимается в комочек, раздавленная скорбью и тоской.

Зуана опускается на колени рядом с нею.

Но девушка отшатывается от нее:

— Уходите прочь. Мне не нужны ваши молитвы.

— Тем лучше, — легкомысленно отзывается Зуана, разгребая конский волос на полу, чтобы без опаски установить на чистое место свечу. — Потому как Господь наверняка сейчас оглох. — Она улыбается, давая понять девушке, что шутит. Вблизи, при свете свечи, становится видно, что личико у нее миловидное, хотя и слегка припухшее от слез, с пятнами гнева на щеках. Зуана без труда могла бы назвать с полдюжины хихикающих послушниц, которые с радостью помогли бы ей вернуть прежнюю красоту.

Она достает из-под накидки стеклянную бутылочку и вынимает из нее пробку.

— Довольно плакать. — Теперь голос ее звучит твердо. — Паника, которую ты сейчас испытываешь, пройдет. Кстати, от того, что ни ты сама, ни весь монастырь не будут спать по ночам, легче тебе не станет. Ты меня понимаешь?

Они встречаются взглядами поверх пузырька.

— Вот, возьми.

— Что это?

— То, что даст тебе возможность отдохнуть.

— Что это? — Девушка по-прежнему не выказывает желания взять у нее пузырек. — Я все равно не смогу заснуть.

— Если выпьешь это, то заснешь, обещаю. Это снадобье дают преступникам, которых везут на повозке на эшафот, чтобы сонливость притупила испытываемые ими мучения до тех пор, пока не случится самое плохое. А для тех, кому уготованы не столь драматические страдания, оно приносит быстрое облегчение.

— Эшафот… — Девушка горько смеется. — В таком случае вы, должно быть, мой палач.

«Что ж, теперь меня произвели в тюремщики, — думает Зуана. — Да будет так. Сколько сил требуется, чтобы разжечь огонь восстания. И как тяжело, когда ты оказываешься единственной, кто…» Она протягивает девушке пузырек с таким видом, с каким дают лакомство дикому животному, стараясь не напугать его, потому что оно может сорваться с места в любой момент.

Девчонка медленно-медленно подставляет руку, чтобы взять его.

— Оно не заставит меня сдаться.

А вот теперь Зуана не может сдержать улыбку. Знай она, как составить подобное снадобье, и каждый монастырь в стране пожелал бы заполучить ее для своего лазарета.

— Об этом можешь не беспокоиться. Моя работа заключается в том, чтобы исцелить твое тело, а не душу.

Делая маленький глоток, девчонка не сводит с Зуаны глаз. Снадобье обладает резким привкусом, и она начинает кашлять, поскольку горло у нее и так болит после долгих криков. Если разговоры о соловье не очередная ложь, то ей понадобится смягчающий сироп, чтобы вернуть обратно певческий голос.

Она допивает снадобье и откидывает голову, упираясь затылком в стену. Слезы по-прежнему текут у нее по щекам, но теперь она стенает уже не так громко. Зуана пристально наблюдает за нею, поскольку натура целителя желает знать, как быстро подействует лекарство.

Услышь молитву мою, Господи милосердный, и пусть мои слезы станут Твоими.

Когда она в последний раз прибегала к такой дозировке? Два, нет, три года тому, когда давала его девушке с таким же завидным приданым, но, как выяснилось, страдающей еще и падучей. В первую же ночь ее охватила паника, которая вылилась в настолько тяжелый приступ, что понадобилась помощь трех сестер, чтобы удержать ее на месте. Окажись семья влиятельнее, монастырю пришлось бы оставить несчастную у себя, потому как, хотя эпилепсия и является одной из нескольких общепризнанных причин для признания обетов недействительными, в конечном счете все зависит от уровня могущества. Как бы там ни было, мать настоятельница Кьяра сумела договориться о возвращении девушки в семью вместе с приданым, часть которого, правда, осталась в монастыре в качестве вознаграждения за хлопоты. Словом, нынешняя аббатиса Санта-Катерины обладала несомненным дипломатическим талантом, хотя сейчас трудно было судить о том, как она поступит с этой непокорной молодой особой.

Не отврати лица Твоего от меня, и не уклонись во гневе от раба Твоего.

Голос, звучащий в ушах Зуаны, превращается в шепот.

От голоса стенания моего кости мои прильнули к плоти моей.

Позже, вспоминая о случившемся, она не может понять, что заставило ее выбрать именно этот псалом, хотя дальнейшие слова представляются ей вполне уместными.

Я уподобился пеликану в пустыне; я стал как филин на развалинах; не сплю и сижу, как одинокая птица на кровле.

— Ваше снадобье не действует. — Девчонка, собравшись с силами, выпрямляется, размахивая руками, и ее вновь охватывает гнев.

— Действует, действует. Перестань противиться ему и просто дыши.

Я ем пепел, точно хлеб, и питье мое растворяю слезами.

Послушница издает слабый вскрик, а потом вновь сползает по стене на пол.

Ибо Ты вознес меня и низверг меня. Дни мои — как уклоняющаяся тень, и я иссох, как трава.

Стон срывается с ее губ, и она закрывает глаза.

Теперь остается совсем немного. Зуана придвигается ближе, чтобы подхватить ее, когда она начнет валиться на бок. Девчонка крепко обхватывает колени руками, а потом, после короткой борьбы, роняет на них голову. В этом жесте чувствуются несомненная усталость и признание своего поражения.

Славьте Господа господствующих, ибо вовек милость его.

Снаружи вновь воцаряется ночная тишь, неслышно захватывая клуатр и двор, тихонько заглядывая в щели под дверями. Монастырь испускает вздох, который задерживал слишком долго, и проваливается в сон. Тело девчонки начинает клониться к Зуане.

Милость же Господня от века и до века к боящимся Его.

Вот и все, бунт завершился. В этот миг Зуана вдруг ощущает легкую грусть, которая примешивается к облегчению, как если бы слов псалма оказалось недостаточно, чтобы даровать утешение. Она упрекает себя за недостойные мысли. Ее задача — не подвергать сомнению, а успокаивать.

И она с нею справляется. Уже совсем скоро девчонка погрузится в сон. Зуана окидывает взглядом ее келью.

У входа во вторую комнату стоит тяжелый сундук. Опытная монахиня может уложить в него половину мира. Наверняка у девчонки окажется с собой постельное белье; те, чье приданое позволяет заполучить келью из двух комнат, спят на атласных простынях, а подушки у них набиты гусиным пухом. Перевернуть кровать обратно не составит особого труда, но, даже если уложить на место остатки тюфяка, девчонке понадобится теплое покрывало. Тело ее, более не подогреваемое силой отчаяния, покроется холодным потом, и то, что начиналось как вспышка ярости, может запросто обернуться лихорадкой.

Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают.

Зуана осторожно прислоняет девчонку к стене и подходит к сундуку. Из-под открытой крышки в лицо ей ударяют запахи пчелиного воска и камфары. Поверх стопки тканей лежит комплект серебряных подсвечников, а рядом с деревянной фигуркой младенца Христа виднеются бархатная накидка и льняные сорочки. Ниже покоится коврик толстого персидского плетения и часослов в богатой обложке с выпуклыми буквами, приобретенный, вне всякого сомнения, как раз по случаю вхождения в монастырь. Она сразу же вспомнила нескольких сестер, которым придется изо всех сил сражаться с грехом черной зависти, как только они узрят такое сокровище в часовне. Зуана берет его в руки, и он раскрывается на странице с венчальной песнью Богородице, исполненной искусной и вычурной вязью: сложные фигуры и животные, переплетенные с завитками золотого листа, тускло мерцающего в свете свечи. Внутри же, словно закладка, лежат несколько страничек, исписанных изящным почерком. Интересно, их прочитали и сочли приемлемыми? Или же дежурная сестра на воротах попросту проглядела их среди такого богатства? Что ж, такое уже случалось не раз.

— Что вы делаете? — Девчонка вновь очнулась и вскинула голову, невзирая на тяжкие вериги сонного зелья. — Это мое.

Мое. Девчонке еще предстоит узнать, что в будущем ей придется старательно избегать этого слова. Паника, охватившая ее, говорит сама за себя. Очевидно, это совсем не молитвы. Стихи, быть может? Или даже письма от возлюбленного… Столь же бесценные, как и любая молитва… Но свет слишком тускл, чтобы можно было разобрать отдельные слова. Впрочем, так даже лучше. То, что нельзя прочесть, она не сможет и осудить.

Она думает о собственном сундуке и о том, как книги, лежащие в нем, много лет назад спасли ее собственную жизнь. А вдруг кто-нибудь счел бы допустимым конфисковать их? И тогда, чтобы приглушить боль, ей понадобилось бы нечто куда более сильное, чем сонное зелье.

— У тебя здесь богатая жизнь. — Зуана захлопывает книгу и опускает ее обратно в сундук. — А еще тебе повезло заполучить такие комнаты, — добавляет она, вытягивая кончик тяжелой бархатной материи. — Сестра, что жила здесь до тебя, иногда по вечерам устраивала у себя приемы между обедом и комплеторием. Подавала вино и печенье, музицировала и даже исполняла придворные мадригалы.

Она переворачивает кровать и взваливает на раму остатки тюфяка.

— Я знаю, снаружи стены выглядят грозными и неприступными. Но как только ты привыкнешь, здешняя жизнь вовсе не покажется той пустыней, которую ты ожидаешь встретить.

— Вашше деллло — личить мае тело, а ни душу. — Хотя девчонка по-прежнему сидит, привалившись к стене, глаза у нее полузакрыты, а язык уже заплетается. Дух ее не сломлен, но плоть дает слабину.

И веселятся, что они утихли, и Он приводит их к желаемой пристани.

Зуана тщательно застилает покрывалом разодранный матрас, чтобы конский волос не жалил кожу девчонки. Когда она заканчивает, глаза послушницы вновь закрыты.

Она подхватывает ее под мышки, забрасывает одну руку девчонки себе на шею и, поддерживая ее за талию, чтобы сохранить равновесие, делает шаг вперед. Тело ее кажется пухлым, как у куропатки, и тяжелым от зелья. Слабый запах ароматизированного масла, которым она, наверное, пользовалась еще сегодня утром, смешивается с кислым запахом пота. Щекой она чувствует ее дыхание с характерным запахом опиумного мака. Да, наряду с колченогими и косоглазыми Господь наш привечает заодно и самых привлекательных молодых женщин, дабы уберечь их от осквернения окружающим миром. Сама она никогда не была настолько желанной. Хотя, справедливости ради, следует признать, что подобные мысли ее никогда и не волновали.

— Я нне… будуууу спать, — с вызовом бормочет девчонка заплетающимся языком, валясь на кровать.

— Тише. — Зуана накрывает ее покрывалом и укутывает, как пеленками.

Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его.

Но больше слушать ее уже некому.

Она переворачивает девчонку на бок, чтобы голова ее чуточку свисала с тюфяка, как настоятельно советует ей опыт. Ее отец однажды лечил буйного пациента, который без его ведома до принятия лекарства выпил изрядно вина. Ночью его стошнило, и он едва не захлебнулся собственной рвотой, без чувств лежа на спине. Опыт и наблюдение. Вот надежный путь к успеху.

— Видишь, Фаустина, какие чудеса способна творить природа? Как лекарство, которое может оказаться губительным, если принимать его отдельно, становится целебным, если ты понимаешь, каким образом оно взаимодействует с прочими ингредиентами?

Голос его, как всегда, таится наготове в глубине ее разума, выжидая момента, когда молитвы заканчиваются и образуется место для ее собственных мыслей.

В самом начале было такое время — хотя она уже не помнит, как долго оно длилось, — когда близость отца становилась почти невыносимой, потому что пронзительно напоминала ей, чего она лишилась. Но мысль о том, чтобы расстаться с ним, причиняла ей куда бóльшие страдания, и постепенно горечь утраты смягчилась, так что его присутствие стало благодатным и благотворным; в равной мере, живой учитель и умерший отец. Разумеется, она отдает себе отчет в том, что совершает непростительный для монахини проступок, живя прошлым, а не своим монастырским настоящим, но его соседство стало для нее настолько обыденным и привычным, что она даже не считает нужным признаваться в этом на исповеди В конце концов, есть предел всему — даже покаянию во грехе.

И сейчас, глядя на спящую девушку, она вновь приглашает его войти.

— Ты должна непременно отметить в своих записях, превышена ли доза. Да, я знаю — знаю! — что несколько добавочных капель кажутся пустяком, но при этом с таким же успехом они могут иметь решающее значение. Ах, дитя мое, правильно отмерить дозу — это настоящее искусство, полное гармонии. Теория и практика, опыт и наблюдение: сочетание древнего знания с нашим сегодняшним миром. Разумеется, мы не можем уподобляться древним грекам и испытывать наши снадобья на преступниках. Будь такое возможно, не исключено, что мы бы уже вновь овладели секретом панацеи и наша власть над ядами была бы всеобъемлющей. Нет, ты только представь себе! Впрочем, мы и так уже заново открыли многое из того, что было утеряно. А когда ты в чем-либо не уверена или когда под рукой не окажется пациента, на котором можно испробовать новый состав или соотношение, их всегда можно испытать на себе. Хотя с отварами, которые притупляют чувства, следует быть особенно осторожной и непременно отмечать время до того, как уснешь, чтобы иметь достаточно близкое тождество, когда проснешься.

Она улыбается. Что ж, совет этот оказался весьма здравым для тех студентов университета, которые часами выстаивали очередь в зимнем феррарском тумане, чтобы попасть на его лекции и анатомирование. В последующие годы она даже встречала кое-кого из них; его армию жадных до знаний молодых богословов-лекарей, посвятивших себя делу познания тайн созданной Господом вселенной. Да и она сама, конечно, переняла многие из его взглядов наравне с ними, хотя, разумеется, и не могла демонстрировать этого на публике. В то время как его верные ученики отправлялись в суды и университеты, унося с собой полученные знания, ей была уготована иная разновидность служения Господу, в которой получение знаний уступало пальму первенства актам благочестия, совершаемым восемь раз на дню, семь дней в неделю, пока смерть не разлучит их. Неудивительно, что поначалу она сильно страдала. Для экспериментов в этих стенах оставалось слишком мало места. У монахини просто не было времени, чтобы стать своей собственной пациенткой.

Тем не менее, заслужив упорным трудом место сестры-хозяйки диспенсария, сейчас она все делает так, как делал бы он: выращивает растения, дистиллирует их соки и записывает оказываемое ими действие. Пусть и маленькими шажками, но она движется вперед. Это куда больше того, что ей было бы дозволено в отсутствие его поддержки снаружи.

Она берет девчонку за руку, проверяя ее пульс: ровный, хотя и несколько замедленный. Сколько она будет спать? Ведь уже поздно. Им наверняка не удастся разбудить ее к хвалениям, пожалуй, и к заутрене и службе 3-го часа тоже, хотя, если удастся ее растолкать, она не станет сопротивляться. Сколь бы сильной ни была ее воля, но, по крайней мере на некоторое время, она будет ослаблена физической податливостью. Девчонка, конечно, не поблагодарит ее за это, но Зуана лучше других знает, что это в некотором смысле благословение. Если истинная вера исходит лишь от Господа, то утешение можно черпать и в череде времен; час за часом, день за днем время падает, подобно пушистым снежинкам, и каждая последующая ложится поверх предыдущей, снова и снова, пока то, что было, не окажется укрытым с головой, а его начальная форма и цвет скроются под одеялом того, что есть ныне.

Наконец с колокольни доносится звон колоколов, отбивающих утреню. Она слышит шорох шагов дежурной сестры по каменным плитам, когда та обходит крытые галереи. Нынче стук в двери звучит особенно громко. Привычка (в том, что на тело они надевают то, во что должны одеть и душу, чувствуется некая ирония) заставит некоторых из них встать и начать двигаться еще до того, как они проснутся окончательно. Но среди них будут и такие, кто только что заснул крепким сном, и им захочется растянуть его подольше. В подобных обстоятельствах дежурной сестре дозволяется войти в келью и один раз потрясти соню за плечо. Тем, кто не проснется и после этого, предстоит впоследствии исповедаться в неподобающем поведении матери-аббатисе на капитуле.

Двери келий начинают открываться, и становится слышно шарканье ног — это монахини собираются и идут вслед за дежурной сестрой. Во мраке движется процессия темных теней, и огоньки свечей похожи на светлячков во тьме. Когда они проходят мимо двери послушницы, кто-то подавляет зевок.

Зуана ждет. Хотя мать настоятельница знает о ее ночных бдениях, она старается как можно реже нарушать заведенный в монастыре порядок. Вот скрипит на массивных петлях открывающаяся дверь часовни, а потом снова закрывается после того, как процессия входит внутрь. Очередной, а затем и повторный скрип выдают опоздавших. Когда она выходит из кельи и скрывается в темноте, звуки хорового пения уже проникают в щель под дверью. Прямо перед собой она замечает маленькую фигурку, которая, прихрамывая, спускается во двор с верхней галереи. И в монастыре случаются скитания по ночам, когда никто не хочет попадаться кому-либо на глаза. Усилием воли Зуана выбрасывает мысли об этом из головы. Сегодня она и так дала волю своим чувствам и потому не видит смысла искать новые неприятности.

Она выжидает, пока дверь часовни не закроется вновь, после чего быстро входит и, наклонив голову, идет меж рядами для певчих, направляясь туда, где огромное распятие висит перед решеткой, отделяющей монахинь от наружной общественной церкви. Она падает ниц перед ним, отстраненно отмечая, как обжигает ее прикосновение холодного камня даже через одежду, после чего проскальзывает на свое место в конце второго ряда для певчих. Сегодня она пришла без своего требника — книга осталась лежать на столе в ее келье. Хотя она знает церковные тексты и псалмы наизусть, ее отсутствие все равно считается проступком. Мать настоятельница окидывает ее быстрым взглядом. Зуана открывает рот и начинает петь.

Но сегодня ночью монастырь явно не в голосе. Зима многим расцарапала горло, и потому пение прерывается приступами сдавленного кашля и чихания. По ночам в церкви стоит лютый холод, и напротив хоров дрожит дюжина или около того послушниц. Со своими пухлыми щечками и нежной кожей они выглядят слишком юными для того, чтобы бодрствовать в столь поздний — или ранний — час. Зуана замечает, что, устав, они принимаются тереть глаза кулаками, словно маленькие дети. Неутомимая Умилиана, сестра-наставница послушниц, твердо уверена, что каждая новая их партия хуже предыдущей, более эгоистичная и тщеславная. Впрочем, правда, скорее всего, не столь однозначна, поскольку меняется и сама Умилиана, становясь с годами все ревностнее и требовательнее, в то время как они, по крайней мере, остаются молодыми. Признаться, Зуана сочувствует им. Девушки в их возрасте любят поспать, а утреня, которая приходится на середину ночи, считается, пожалуй, самой суровой и трудной из монастырских служб.

Тем не менее в ее строгости таится и неизъяснимая сладость, поскольку цель ее заключается в том, чтобы заставить душу преодолеть сопротивление плоти, ведь вырванный из сна человек меньше всего склонен прислушиваться к шуму и болтовне, производимыми разумом. Зуана знакома с сестрами, которые с годами полюбили эту службу превыше всех остальных, впитывая ее подобно нектару, потому что, как только вы научились преодолевать усталость, благоговение от пребывания в Его присутствии, пока весь остальной мир спит, можно считать редким даром, разновидностью привилегии без примеси гордыни, пиршеством без чревоугодия.

Некоторые монахини в такие мгновения становились настолько близкими Господу, что видели ангелов, парящих над ними, а одна сестра даже узрела, как Иисус поднял руки с огромного деревянного распятия и протянул их к ней. Подобные потрясения души на утрене случаются чаще, чем во время других служб, что весьма благотворно сказывается на юных послушницах, поскольку периодическая драма учащенного сердцебиения или даже обморока приближает их к возможности самим испытать экстаз. Даже Зуана, не склонная к видениям, временами впадала в трепетное благоговение: ночная тишина вдруг придавала голосам особую мелодичность, дыхание монахинь заставляло свечи ярко пылать во тьме, отчего самые монументальные статуи вдруг начинали истаивать, отбрасывая танцующие тени на стены.

Но сегодня ночью подобные чудеса едва ли произойдут. Старая сестра Агнесина, трепещущая от благочестия, сидит, склонив голову к плечу, и, как всегда, ревностно пытается уловить божественные нотки в человеческом хоре, но в задних рядах сестра Исбета уже спит, издавая то же самое сопение, что и ее маленькая вонючая собачонка, а остальные полагают великим достижением уже то, что им удается не отрываться от текста.

В попытке стряхнуть с себя усталость Зуана расправляет плечи, откидываясь на спинку сиденья. На большинстве клиросов монахини упираются спинами в простое дерево, отполированное долгими годами соприкосновения с тканью. Но монастырь Санта-Катерина не таков. Здесь сиденья отделаны прелестной интарсией, деревянной мозаикой, когда сотни кусочков цветного дерева разных пород выложены и склеены воедино, образуя самые разные сценки и картины. Хоры были пожертвованы монастырю одной благотворительницей во время правления великого Борсо д’Эсте больше сотни лет тому, и легенда гласит, что мастеровые, отец и сын, трудились над ними свыше двадцати лет. И теперь, пока сестры Санта-Катерины молятся Господу, спина каждой из них соприкасается с определенной картиной родного города: улицами, крышами домов, колпаками над дымовыми трубами и шпилями, легко узнаваемыми даже по мельчайшим фрагментам вишневого и каштанового дерева, отмечающими границу верфей и темные ореховые вены реки По. Вот и получается, что, хотя они и живут в разлуке со своим родным городом, их любимая Феррара неизменно остается рядом.

Когда разум Зуаны никак не может сосредоточиться, вот как сегодня ночью, она пользуется этими драгоценными зернами перспективы как средством вновь соприкоснуться с Божьей благодатью. Она воображает, как голоса устремляются вверх, облако звуков взмывает к нефу, прорываясь сквозь крышу часовни к небесам снаружи, после чего длинным завитком дыма плывет над городом; скользит по извилистым улочкам мимо складов и палаццо, минует собор, задерживается над сырым крепостным рвом, окружающим дворец д’Эсте, заглядывает в окна и порождает сладкозвучное эхо в его огромных покоях, прежде чем выскользнуть наружу и достичь берега реки, откуда оно возносится к ночным звездам и бархату неба над ними.

Прелесть и ясность этой мысли прогоняет усталость, и она ощущает, как и сама освобождается от бренной оболочки и стремится к чему-то большему, пусть даже подобная причастность к горним высям не проявляется в шорохе крыльев ангелов или тепле обнимающих ее рук Христа в ночи.

А в келье на другой стороне двора рассерженная послушница тяжело ворочается во сне, терзаемая сладкими и безумными видениями, навеянными опиумом.

Глава вторая

— Как быстро ты сумела ее успокоить?

— После приема снадобья — достаточно быстро. Когда я уходила, она уже крепко спала.

— Даже слишком крепко. Я не смогла разбудить ее ни к заутрене, ни к службе 3-го часа. — Тон сестры Умилианы резок. — Я даже испугалась, что Господь призвал ее к себе в эту ночь.

— Я была обязана успокоить ее. По собственному опыту могу сказать, что когда тело теплое, а дыхание ровное, то отличить жизнь от смерти достаточно легко.

— О, я ничуть не сомневаюсь в ваших лекарских талантах, сестра Зуана. Но меня беспокоит ее душа… да и невозможно дать Господне утешение тому, кто едва способен сидеть, не говоря уже о том, чтобы преклонить колени.

— Сестры, сестры, мы все устали, и потому не стоит придираться друг к другу. Сестра Зуана, вас следует поблагодарить за то, что вы сумели успокоить ее. Монастырю тоже нужен отдых. А вы, сестра Умилиана, в качестве наставницы послушниц, как всегда, сделали все, что от вас требуется. Эта послушница дана нам в испытание. Поэтому мы должны сделать для нее все, что сможем.

Обе монахини склонили головы в знак покорности перед аббатисой. Время приблизилось к полудню, и они собрались в ее приемной. Комната обогревается огнем в камине, но уже в двух шагах от него воздух становится невыносимо холодным. Сама аббатиса сидит, кутаясь в подбитую кроличьим мехом накидку с капюшоном, в новеньких кожаных башмаках, носки которых выглядывают из-под края ее облачения. Ей исполнилось уже сорок три года, но выглядит она моложе. В последнее время, как подметила сестра Зуана, у матери настоятельницы из-под мантильи выбиваются несколько тоненьких прядок, отчего выражение ее лица смягчается. И пусть кое-кто мог бы усмотреть в подобном внимании к мирским пустякам признаки тщеславия, Зуана склонна видеть в этом лишь присущую аббатисе требовательность и тщательность во всем, даже в таких вот мелочах — от аккуратной окраски гипсовых религиозных фигурок, которые монастырь производит на продажу, до пастырской заботы о своих подопечных. Кроме того, Господь и мода имеют между собой куда больше общего, чем может показаться со стороны, и сестры Санта-Катерины впитывают последние модные веяния с тем же рвением, с коим их голоса в хоре перебирают сложности в полифонии. Таким образом, хотя и проживая в уединении, они по-прежнему остаются истинными дочерями своего светского, музыкального города.

— Итак. Давайте поговорим о той юной особе, с которой нам предстоит иметь дело. Сестра Зуана, вы первая. Что вы можете сказать о ней?

— Она крайне разгневана.

— Да, мы все уже могли в этом убедиться. Что еще?

— Напугана. Опечалена. Озлоблена. И обладает сильным характером.

— Насколько понимаю, совсем немногое из этого направлено на нашего Спасителя.

— Да. Думаю, можно утверждать, что сюда она пришла не по велению души.

— Ах, Зуана, ты, как всегда, дипломатична в выборе слов. — Аббатиса смеется, и легкая прядка весело подрагивает у нее на лбу. Ничего удивительного, что мать настоятельницу обожают в равной мере молодые и старые, поскольку в ее отношении к ним самым гармоничным образом сочетаются добродушие и ласка старшей сестры с суровой строгостью любящей матери. — Она что-нибудь говорила по этому поводу?

— Она заявила мне, что обеты исходили из ее уст, а не сердца.

— Понимаю. — Аббатиса на мгновение умолкает. — Это были ее собственные слова?

— Да.

Сидящая рядом с Зуаной сестра Умилиана тяжело вздыхает, словно взваливая на себя очередную тяжелую ношу.

— Этого я и боялась еще во время торжественного обряда. Она открывала рот, но слов я разобрать не смогла.

— Во всяком случае, если ее принудили к этому, то она ничем не выдала себя, когда я беседовала с ее отцом. Как ты полагаешь, Зуана, она подверглась физическому насилию?

Зуана вспоминает свои ощущения, когда обнимала девушку и тело ее показалось ей тяжелым и мягким. Она не заметила никаких следов побоев, как и того, что девушка скрывает от нее таковые.

— Я… Не могу утверждать с уверенностью, но мне показалось, что нет.

— Сестра Умилиана. А каковы ваши впечатления?

Наставница послушниц складывает руки перед грудью, словно прося помощи перед тем, как заговорить. В отличие от матери настоятельницы, она довольно упитанная особа, и апостольник ее завязан настолько туго, что, кажется, накладывает отпечаток на черты ее лица, еще плотнее сдавливая их, отчего щеки у нее, как у хомяка, выглядят пухлыми, маленькие губки осуждающе поджаты, а на верхней губе и подбородке сердито топорщатся белые волосинки. Некогда Умилиана наверняка была молодой, но Зуана не припоминает, чтобы она когда-либо выглядела по-другому. И хотя она считается свирепым пастухом своего стада послушниц, очень немногие, проходя через ее руки, не получают хотя бы некоторого представления о величестве Господа, а те из старших сестер, кто обращался к ней за духовным утешением, говорят, что под суровой внешностью скрывается душа мягкая и нежная, как рулон нераспакованного атласа. Временами и сама Зуана испытывает нечто вроде зависти к ее нерассуждающей уверенности, хотя в столь замкнутом сообществе не годится чересчур усердно задумываться о том, чего тебе не хватает.

— Я согласна с сестрой Зуаной. В ней клокочет буря. Когда мы раздевали ее после обряда, лицо девушки было мрачным и угрюмым, будто черная маска. Я ничуть не удивлюсь, узнав, что ее образование было нацелено на то, чтобы потешить ее тщеславие, а не закалить душу.

— Если это действительно так, то ее семью ждет несомненный сюрприз, — замечает аббатиса, мягко намекая на неуместность подобных упреков. — Они пользуются прекрасной репутацией в Милане. Одной из лучших.

— Кроме того, она не пела — и даже не открывала рот — на комплетории.

— Быть может, она не знакома с текстами, — мягко возражает Зуана. — Не все вновь прибывшие знают их наизусть.

— Даже те, кто лишен голоса, вполне способны прочесть слова вслух, — язвительно замечает Умилиана, в свою очередь, возможно, намекая на саму Зуану, которая начисто лишена музыкального слуха и, появившись в монастыре, не разбиралась ни в чем, кроме своих снадобий. — Нам сказали, что поет она просто изумительно. Сестра Бенедикта с большим нетерпением ожидала ее прибытия.

— Да уж. — Аббатиса улыбается. — Хотя нельзя сказать, что подобное… возвышенное состояние ей совсем уж чуждо, слава Господу. А еще ей небезразлично благополучие монастыря. Свадьба сестры герцога уже привела в нашу церковь благодарных слушателей, и было бы очень кстати, если бы эта наша новенькая певчая птичка обрела голос как раз ко Дню святой Агнессы и карнавалу. В чем я нисколько не сомневаюсь. — Голос аббатисы звучит настолько же успокаивающе, насколько наставница послушниц выглядит взволнованной. — Мы уже плавали по столь бурным водам и раньше. Минуло едва два лета с тех пор, как юная Карита провела здесь в слезах свои первые недели. А теперь только взгляните на нее: самая умелая белошвейка во всем монастыре.

Умилиана хмурится и еще сильнее замыкается в себе. В ее глазах благородные свадьбы приносят одни лишь хлопоты и раздоры, а стремление сестры Кариты без устали орудовать иглой белошвейки в неменьшей степени объясняется как влечением к моде, так и желанием обрести утешение в молитве. Однако сейчас не самое подходящее время вспоминать о подобных вещах.

— Мать настоятельница, если мне будет дозволено предложить… — Но при этом она по-прежнему покорно держит глаза долу, так что, если только аббатиса не сочтет нужным прервать ее, она все равно продолжит. — На некоторое время я бы хотела разлучить ее с остальными послушницами. И тогда у нее появится время поразмыслить над своим бунтом, а ее непреклонность не повлияет на других.

— Благодарю вас за такую мысль, сестра Умилиана. — Аббатиса одаривает ее широкой благосклонной улыбкой. — Но я полагаю, однако, что под вашим мудрым руководством ничего подобного не произойдет. А на данном этапе изоляция, скорее, лишь приведет ее в еще большее возбуждение, чем успокоит. — Она выдерживает паузу. Зуана опускает глаза. Она уже видела это раньше и была свидетелем этой безмолвной борьбы авторитетов двух женщин. — Откровенно говоря, я думаю, что мы должны прекратить обсуждение дальнейших действий до тех пор, пока она не оправится от последствий применения снадобья сестры Зуаны.

Зуана чувствует, как напряглась сидящая рядом Умилиана, хотя по ее лицу по-прежнему ничего нельзя прочесть. Устав Санта-Катерины гласит, что первая стадия смирения подразумевает немедленное повиновение.

— Как вам будет угодно, аббатиса Кьяра.

— Полагаю, что на этом этапе ничего из того, что случилось давеча ночью, не должно выйти за пределы этих стен. Учитывая все предписания и указания, озвученные на последнем заседании Совета в Тренте, нашему дорогому епископу предстоит заниматься вещами куда более важными, чем непокорная послушница. Пожалуй, вам стоит донести нашу точку зрения до всех послушниц, которым наносят визиты члены их семей, сестра Умилиана.

Наставница послушниц наклоняет голову, но потом колеблется, явно ожидая знака от Зуаны, что две монахини покинут комнату вместе.

— Ах да… Сестра Зуана, не могли бы вы задержаться ненадолго? Мне нужно обсудить с вами кое-что относительно диспенсария.

Зуана не поднимает голову до тех пор, пока дверь не закрывается. Когда же она вскидывает глаза на аббатису, та поправляет юбки и плотнее запахивается в накидку.

— Тебе не холодно? Быть может, придвинешься поближе к огню?

Но Зуана отрицательно качает головой. Начинает сказываться нехватка сна, и ей нужна прохлада, чтобы не задремать.

— Быть может, ты расскажешь мне о своем снадобье поподробнее?

— Пожалуй, я добавила в него слишком много макового сиропа. — Она вспоминает слова отца. — Несколько лишних капель — это такая малость, которой может оказаться чересчур много.

— Что ж, не суди себя слишком строго. Она производила ужасный шум, и я сомневаюсь, что даже молитвы сестры Умилианы смогли бы успокоить ее.

— Но я читала псалмы, пока снадобье не подействовало.

— В самом деле? И какие же?

— «Милость же Господня от века и до века к боящимся Его».

— «Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают. И веселятся, что они утихли, и Он приводит их к желаемой пристани», — подхватывает аббатиса своим мягким и мелодичным голосом. — Псалом сто семь. Крайне уместный и дарующий утешение. Ты уверена, что тебе не холодно? Ты успела отдохнуть?

— Несколько часов перед заутреней. Мне хватит.

Мать настоятельница несколько мгновений молча смотрит на нее.

— Итак. Как мне представляется, у нас проблема. Ты полагаешь, мы столкнулись с бледной немочью?

Зуана хмурится. Коварная штука, эта бледная немочь, или хлороз, потому что, хотя проявляется эта болезнь с началом менструации, многие ее симптомы — гнев, отчаяние, чрезмерное возбуждение — выглядят у молодых женщин вполне естественно и проходят вообще безо всякого лечения. — Нет. Я думаю, что она просто рассержена и напугана.

— Есть еще что-нибудь, что я должна знать?

— Только то, что она уверена, будто ее приданое послужило для нас взяткой принять ее к себе.

— Вот как! В наши дни едва ли можно найти приданое, которое не служило бы взяткой, вне зависимости от того, кто станет мужем. Надо быть круглой дурой, чтобы не понимать столь очевидных вещей. Тем не менее насчет размера она совершенно права. Городской агент уверяет, что одна только рента на собственность торгового предприятия принесет нам сотню дукатов в год, — а это действительно внушительная сумма.

Достаточно внушительная, чтобы голосование на общем собрании было единогласным, когда аббатиса объявила его. Честь, происхождение, большое приданое и чудесный певческий голос. Какими же должны быть причины, чтобы отказать ей? И какое имеет значение, что ее пришлось уговаривать, к тому же совсем недолго? Разве с ними самими не случилось того же? Хотя их чувство сопереживания могло и пострадать, монахини, несомненно, испытали некоторое удовлетворение, глядя, как другие проходят через те же трудности, с которыми когда-то столкнулись и они сами.

Зуана ждет. Тишина становится давящей. Теперь, в отсутствие Умилианы, им хорошо вдвоем, в обществе друг друга, этим двум невестам Христа. Они знают друг друга вот уже много лет, и у них куда больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Несмотря на то, что одна была рождена служительницей Господа, имеющей призвание к политике и сплетням, неминуемо сопровождающим жизнь в монастыре, а вторая была посвящена в его члены против своей воли, обе стремились прислушиваться не только к голосу сердца, но и разума, получая удовольствие от вызовов, встречающихся им на этом пути. Связь эта возникла между ними почти сразу и очень давно, когда только что назначенная помощница наставницы послушниц подружилась с разгневанной и убитой горем ученицей, помогая той благополучно пережить бурю приема в монастырь.

После возвышения сестры Кьяры крепость их уз несколько ослабла, чего вполне следовало ожидать, учитывая изменения в их статусе. Ни одна аббатиса, пекущаяся о своей пастве, не может позволить себе проявлять фаворитизм. К тому же, будучи главой фракции своей семьи в монастыре, она обладает необходимой поддержкой, к которой может прибегнуть, если ей понадобится совет. Тем не менее Зуана подозревает, что иногда Кьяра оплакивает свободу, которой наслаждалась до того, как взвалила на свои плечи подобную ответственность, равно как и сама Зуана тоскует по тому неформальному общению и даже дружбе, что некогда связывала их. А еще, что бы ни сказала сейчас аббатиса, обе знают, что Зуана будет хранить молчание относительно того, что услышит. И впрямь, имея в качестве собеседников лишь растения и больных, с кем она может поделиться своими тайнами?

— Отец девушки настаивал, что ее с детства готовили к жизни в монастыре. — Мать настоятельница прищелкивает языком. Зуане хорошо знаком этот звук: значит, аббатиса недовольна собой. — Он весьма убедительно изложил мне причины, по которым Феррара станет для нее куда более подходящим домом, нежели Милан. Во всяком случае, здесь ее голосу найдется достойное применение. Судя по всему, кардинал Борромео оказался куда бóльшим реформатором, чем сам папа. Насколько мне известно, будь его воля, все монахини в Милане распевали бы одни лишь псалмы при минимальном аккомпанементе органа. — Она смеется. — Только представь, как отреагировал бы на это наш город! Половина наших благотворителей немедленно бы растворилась в нетях. Хотя, смею предположить, что тебе стало бы легче следовать новым правилам, — добавляет она почти лукаво.

Зуана улыбается. Едва речь заходит о музыке, как все вспоминают, что ей медведь на ухо наступил, но за долгие годы она уже привыкла к насмешкам.

— Тем не менее я кое-чего не понимаю. Неужели ее отец скрывал правду? И она действительно рассчитывала на замужество, а не монашество?

— Даже если и так, то мне об этом ничего не известно. — Аббатиса недовольно вздыхает. Пусть она и искушена в церковных вопросах, все-таки Милан находится от них достаточно далеко, когда речь заходит о домашних сплетнях, и она явно обеспокоена тем, что могла упустить что-то из виду. — У него есть еще одна дочь, младшая. Для того чтобы выдать замуж обеих, ему понадобилось бы целое состояние. Восемь сотен — вполне достаточное приданое для монахини, но на ярмарке невест в Милане на них много не купишь. Что? Ты выглядишь удивленной.

— Нет. Я… Я просто… подумала, сколько же денег принесло поместье моего отца.

— Перестань, это было давно, и ты досталась нам чуть ли не задаром, — без обиняков, но добродушно заявила в ответ аббатиса. — Кажется, это называется «хорошая семья с маленьким достатком». — Она широко улыбнулась. — Хотя, если память мне не изменяет, у тебя были на этот счет кое-какие сомнения, когда ты впервые появилась здесь.

Сомнения… Какая все-таки забавная штука — монастырский язык, в котором полно слов, которые ранят, хотя должны успокаивать. Зуана, воспитанная на строгой точности отцовских формулировок, так никогда и не освоила его в совершенстве.

— Да. Немного.

Без всяких сомнений, обе вспоминают одну и ту же историю: у ворот монастыря на землю сгружают огромный сундук, битком набитый любимыми отцовскими книгами и оттого настолько тяжелый, что дежурные сестры не могут затащить его внутрь без помощи городских носильщиков, которым, в свою очередь, не разрешается переступать порог. А рядом с ним стоит его единственный ребенок, молодая женщина, лицо которой искажено горем и которая наотрез отказывается сделать хотя бы шаг без него. Положение казалось настолько безвыходным, что поглазеть на происходящее собралась маленькая толпа. Драматическая ситуация разрешилась только с появлением энергичной, недавно назначенной наставницы послушниц, некоей сестры Кьяры, которая предложила затолкать сундук хотя бы наполовину через порог, после чего перегрузить самые тяжелые книги в ручные тележки, спешно доставленные из сада.

Собственно говоря, в случившемся не было ничьей вины. Правда заключалась в том, что тело ее отца еще не успело остыть в могиле, как из дома уже вынесли все, что могло представлять хоть какую-то ценность, а она, будучи неотъемлемой частью его имущества, оказалась заперта в монастырских стенах ради своего же собственного блага. Впрочем, разве был у нее другой выбор? Одинокая женщина, живущая в своем доме и не имеющая семьи, готовой приютить ее? Невозможно. Замужество? Да какой мужчина в здравом уме согласится взять в жены двадцатитрехлетнюю девственницу, в приданое за которой дают запрещенное знание, и с руками, пахнущими перегонкой? Даже если бы такой и нашелся, она все равно отказала бы ему. Нет. Этой женщине нужно было то, чего заполучить она никак не могла. Она хотела вернуть свою прежнюю жизнь, свободу отцовского дома, удовлетворение от их совместной работы и удовольствие от его общества и знаний.

— Как ты думаешь, сколько времени потребуется червям и личинкам, чтобы переработать мое тело, Фаустина? Мне бы очень хотелось знать ответ на этот вопрос. Какая жалость, что я не обучил тебя искусству гробокопателя. Тогда ты бы могла подслушать для меня, как протекает этот процесс.

На следующий день, День Всех Святых, исполнится шестнадцать лет со дня его смерти; наверняка его тело уже породило к этому моменту целое сообщество могильных червей.

— Тем не менее устроилась ты весьма недурно.

В устах аббатисы эти слова звучат как утверждение, а не вопрос. В открытом камине потрескивает огонь и поленья выбрасывают в воздух сноп искр.

— Собственно говоря… — Мать настоятельница вновь умолкает. — Наверняка найдутся те, кто позавидует тебе, — увидев в твоем образе жизни вещи, недоступные в мире за этими стенами.

Этой темы обе давненько не касались: когда ветры церковного реформаторства задули и в Ферраре, они принесли с собой неприятности даже тем, кто работал в университете. Многим из тех, кто сидел за отцовским столом или преподавал вместе с ним, пришлось делать выбор между определенными книгами и чистотой своей веры. Зуана часто спрашивала себя, а как бы поступил в этом случае отец? Пожалуй, он воспользовался бы одной из бесчисленных возможностей и переубедил бы их, поскольку, по его разумению, в природе не существовало ничего, что не являлось бы частью божественного замысла, и, наоборот, он не сделал ничего, что могло бы оскорбить или отрицать существование обоих. Но, как бы там ни было, отец избежал столь сурового испытания. Богатая жизнь и своевременная смерть. Подобной надписи на своем могильном камне желали бы многие.

— Вы правы, мадонна Кьяра, мне повезло, и я настолько же счастлива, насколько и всем довольна. — Зуана ненадолго умолкает. Атмосфера в обществе смягчилась. Тем не менее сундук под ее кроватью становится все тяжелее после услышанных историй, и в нем есть такие книги, к которым она обращается, только когда остальные крепко спят. — И еще усердна и исполнительна. — Того, о чем никто не знает, нельзя отнять — как и доставить огорчение тем, в чьи обязанности как раз и входит наложение запрета.

— Рада слышать. — Аббатиса улыбается, ерзает в кресле, выпрямляя спину и расправляя юбки. Это ее движение Зуана тоже научилась распознавать: мать настоятельница ненавязчиво дает ей понять, что реальной властью здесь обладает она. — Итак, как остальной монастырь перенес минувшую ночь? — Изменился даже ее голос. От близости, ненадолго возникшей между ними, не осталось и следа. — Я слышала, что сестра Клементия была в голосе.

— Она… с нетерпением ожидает прихода Господа нашего и, похоже, убеждена, что это случится именно в часы тьмы.

— Так я и думала. На прошлой неделе дежурная сестра докладывала мне, что застала ее бродящей по второй галерее и распевающей псалмы. Пожалуй, нам стоит решительнее ограничить возможность ее передвижения по ночам.

— Боюсь, что от этого станет только хуже. С вашего позволения, я стану внимательнее приглядывать за нею.

— Хорошо, но только при условии, что ты не станешь мешать дежурной сестре. Мне и без того есть чем заняться, чтобы разбирать территориальные споры.

— Еще… я задержалась у кельи сестры Магдалены. — Раз уж они вернулись к делам монастыря, то Зуана может позаботиться и о своих подопечных. — Думаю, учитывая ее состояние, в лазарете ей будет удобнее.

— Поистине твое милосердие не знает границ. Однако, как тебе известно, сестра Магдалена ясно выразила свои взгляды некоторое время тому. Она не имеет ни малейшего желания быть переведенной куда-либо, и мы должны уважать ее волю. — Тон голоса аббатисы становится чуточку строже. — Есть еще что-либо, что я должна знать?

Зуана вновь вспоминает бумаги послушницы, второпях засунутые в часослов, а еще прихрамывающую фигуру, выходящую из чужой кельи. Она колеблется. Ей всегда было трудно провести четкую грань между доносом и необходимостью сообщать наставнице обо всем.

— Я нарушила правило молчания и произнесла несколько слов, — говорит она, решив, что лучше признаться в собственных прегрешениях, чем сделать это за других.

— Превысив необходимость оказать утешение?

— Да… пожалуй. Ненамного.

— В таком случае очень хорошо, что ты занималась богоугодным делом. — Аббатиса, даже если и заметила ее колебания, решила не привлекать к ним внимания.

— Кроме того, я пришла в часовню без своего требника.

— В самом деле? — Удивление аббатисы выглядит достаточно искренним, хотя обе прекрасно знают, что она и сама заметила сей факт вовремя. Следует недолгая пауза. — Что-нибудь еще?

Зуана вновь колеблется:

— Обычная рутина.

— Ты по-прежнему разговариваешь со своим отцом не меньше, чем с Господом?

Хотя в голосе настоятельницы проскальзывают мягкие нотки, Зуана воспринимает это почти как вторжение в собственную душу. Когда обе они были еще сестрами, а не аббатисой и клирошанкой, подобное признание давалось ей куда легче.

— Пожалуй, все-таки меньше. Он… помогает мне в работе.

Аббатиса вздыхает, как будто решая, что или сколько должна сказать.

— Разумеется, твой долг состоит в том, чтобы чтить его, как должно поступать любое дитя по отношению к своему родителю, или даже больше, потому что для тебя он был не только отцом, но и матерью. Но долг также требует от тебя ставить Господа нашего превыше всех и прежде всего. Забудь о своих людях и доме своего отца. Помнишь те обеты, что ты принесла? Потому что Он — купель всей жизни на этой земле и в следующей, и только через Него ты обретешь истинное и вечное место в милосердии Его бесконечной любви.

Кінець безкоштовного уривку. Щоби читати далі, придбайте, будь ласка, повну версію книги.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.